Ленин и Букин

С самого рождения я всегда был очень дисциплинированным и правильным человеком: вставал по будильнику в семь утра, два раза в день чистил зубы, каждый день менял носки, выпив – тут же закусывал, кажется, ни разу в жизни никуда не опаздывал. И ведь действительно, сейчас вспоминаю, мнемонически сморщив лоб: ни разу.

----------------------<cut>----------------------

В университете друзья и приятели на эти мои качества смотрели иронично. «Ты не пассионарий, ты стандартная немецкая жопа», — нежно говорил мне Пашка Букин, менявший носки не чаще раза в месяц и очень любивший везде снимать ботинки. Да, я хорошо помню этот разговор. Мы сидели в библиотеке. Было одиннадцать часов утра. Май, солнце нетрезво, по-студенчески заглядывает в окна. На столе садистски, как орудия пытки, разложен многотомный Ленин, потому что через час у нас контрольный семинар по истории партии. Я конспектирую Ленина и для себя и для Букина. Просто так, по дружбе. Букин, сосредотачиваясь перед семинаром, пьёт пиво. Вопросительно поикивает: — Ты не пассионарий, Стратосферов (это моя университетская кличка), ты – бюргер, — говорит Букин, отпивая глоточек за глоточком. В животе у него, как в ночном подмосковном пруду, квакает пиво. От Букина почему-то всё больше пахнет чесноком: видно, пиво несвежее. – Ты мещанин. Вот скажи, ты хоть раз в жизни бросил всё? Ты хоть раз в жизни – полетел? Ты способен на отрыв, на полёт? Способен, Стратосферов?

Ленин и Букин

- Если, Бука, я не успею законспектировать дядю Вову, то мы полетим вместе. Причём ты – первый. Сегодня, между прочим, ты делаешь доклад, а не я.

Букин на минуту замолкает, потому что я прав. Я вдруг испытываю приступ злости. На Ленина. Действительно: надо же так бестолково писать! По всему видно, что эту галиматью я конспектирую не первый. На полях ленинской работы чьи-то неуравновешенные надписи. На стр.3 – «Господи, за что?!!» На стр.5 – «Я зверски изнасилована Лукичом. 13.05.1982». На стр.8 – «Будь проклят тот день, когда Илья Ульянов решил жениться !» На стр.11 – « И так проходят лучшие годы!!!». На стр.18 – «Доконспектирую эту гнусь – нажрусь в хлам». И в конце работы – «Нечеловеческий оргазм!»

Ленин и Букин

Но до конца мне еще далеко. Страниц десять. Я базедово пучу глаза в строчки и ничего не понимаю. Ленина ведёт во все стороны, как акына: что вижу, то пою. То он начинает громко обзываться на каких-то совершенно неизвестных мне немцев, то с ненавистью перечислять каких-то кадетов или эсеров с трехэтажными фамилиями. Я болезненно пытаюсь поймать нить гениальной ленинской мысли, но вместо нити упираюсь в такие выражения, как «вонючее болото», «смердящие останки»… Смотрю на часы: остается полчаса. В голове жарко от солнца и тоски. Рядом чесночно икает пассионарий Букин. Мои глаза, как назло, независимо от мозга ищут своё: «мелкобуржуазная вонь», «смрад реакции», «от такой философии пахнет тленом»… «Господи, думаю, — я. – Лишь бы он не снял кроссовок! Господи, спаси и сохрани!». Дело в том, что я уже заметил: на Букине – те же алые синтетические носки, которые были и четыре дня назад, когда мы ходили в театр на Чехова. Ходили вчетвером, классически: две девочки – два мальчика. Сначала всё было хорошо: говорили о Чехове, пили дюшес в буфете. Но когда на сцене появилась Нина Заречная, Букин всё-таки потянулся к кроссовкам, и… Нет, не буду.

Ленин и Букин

Я, склонившись над Лениным, как конь, кошу кровавым глазом на Букина. Тот только закатывает глаза к потолку. Потом медленно вытягивает под столом ноги. Некоторое время катает пустую бутылку по столу. Чешет в ухе. Икает. Рыгает. Каждая отрыжка сопровождается страстным матерным шепотом. Только бы он не опустил глаза на свои кроссовки! Это будет очень недобрый знак. Всё происходит как в триллере, где долго-долго со скрипом открываются двери… поворот… еще поворот… страшный ракурс… И наконец… Да, Букин – мастер. Он искусно томит жертву: Букин сидит минуты две с заведенными вверх глазами, потом вдруг резко наклоняется вниз и… остервенело чешет икру. Я молниеносно холодею. Но Букин, начесавшись, опять медленно разжимается, растягивается на стуле и, зачем-то понюхав палец-чесалку, закидывает руки назад. Смотрит Букин даже уже не в потолок, а куда-то в заднюю стену. Лицо его от неестественной позы наливается кровью, он отчетливо бормочет себе под нос:

- Здравствуй, Ленин, я – Букин… Приём…

Ленин и Букин

Букин явно сатанеет от безделья. Мой правый глаз ревностно следит за развратно изогнувшимся Букиным, левый – гуляя, независимо, как у хамелеона, от правого, по ленинскому тексту – читает: «не пора ли придавить это смердящее насекомое», «зловонная жижа оппортунизма»… Мой третий, невидимый глаз устремлен на букинские кровавые носки, торчащие из грязных кроссовок.

О, если бы хоть они были хлопчато-бумажными! Ведь одно дело – просто умереть, а другое – умереть в муках.

Ленин и Букин

Букин чуть приподнимает голову, как часовой, услышав что-то подозрительное. Я весь натягиваюсь, как струна. Мимо проходит девушка в мини. Тоже за Лениным. Букин смотрит на девушку экзистенциально. Странный взгляд у Букина: какой-то скорбно-всезнающий. Девушка уходит с Лениным, нежно прильнувшим к её бедру, в соседний зал. Букин провожает её взглядом до конца, вывернув шею до инквизиционного хруста в затылке. Потом возвращается в исходное положение, траурно зевает, прошептав что-то загадочное: «Пидерштейнов – на губу». И принимается ковырять в носу. Я успокаиваюсь, потому что знаю последовательность и педантичность Букина в этом вопросе. Минут пять Букин будет при деле. Букин стонет, кряхтит, сладострастно сопит. Мимолетный покой.

Ленин и Букин

Но – вот где таилась погибель моя! Вот оно, букинское коварство! Я вижу, что Букин, одной рукой копаясь в носу, другой медленно тянется вниз, к кроссовкам. Я понимаю: он хочет словить двойной кайф. Примерно как: пиво и телевизор. Или: ванна и арбуз… О, это серьезный драйв: чистить нос, проветривая ноги.

Начинаю внутренне метаться. Боже мой, что бы такое придумать?

- Бука, — говорю я дрожащим голосом человека, вдруг понявшего, что он явно не успевает добежать до сортира, — Бука, будь другом, сходи, принеси водички. Принеси, бука, а то в горле пересохло! Очень хочется пить, Бука…

Бука медленно поднимает на меня недобрый взгляд. Ещё бы: я пытаюсь поломать ему такой «дабл-торч» (выражение Буки)!

Некоторое время он продолжает холодно смотреть на меня, предательски развязывая шнурок.

- Кто много пьет – много потеет, — сказал Бука, и одна из кроссовок упала на пол. Бука улыбается улыбкой упыря, зловеще шевелит красными пальцами ноги…

Ленин и Букин

День кончился трагически. На контрольном семинаре Пашка Букин пытался промямлить что-то по моему недописанному конспекту. Он гундосил примерно следующее:

- Владимир Ильич, чуя мелкобуржуазное зловоние, исходящее из оппортунистической клоаки, дал точное и исчерпывающее определение такому смрадному явлению, как…

И получил двойку.

Потом был поднят с грядки я. Мой захватывающий рассказ о «вонючей буржуазии» был оценен так же.

Мы вышли на улицу, сели у фонтана. И долго сидели молча. Кроссовок Бука больше не снимал.

Через полгода он был отчислен и ушел из моей жизни навсегда. Вместе с красными носками и Лениным… Где ты, Бука?!




© Copyright: Елистратов Владимир, 2013

Свидетельство о публикации №213042300512

Ленин и Букин